История. Перевод Библии на русский язык

Первый перевод Библии на русский язык под эгидой Российского Библейского Общества

Истоки появления Российского Библейского Общества на авансцене российской политической и религиозной жизни второго — третьего десятилетия XIX в. следует искать в зародившемся в Европе библейском миссионерском движении. Первое библейское общество было образовано в Великобритании в 1804 г. — “Британское и Иностранное Библейское Общество” (British and Foreign Bible Society). Главные задачи, которые Общество ставило перед собой, — это перевод Библии на языки народов, к которым обращена христианская миссия, издание Библии и ее распространение по доступной цене. Возникнув в протестантской среде, Общество, тем не менее, с самого начала рассматривало свою деятельность гораздо шире, как общехристианскую. Вслед за Британским возникли и другие библейские общества. Днем основания Библейского Общества в России можно считать 6 декабря 1812 г. — в этот день император Александр I утвердил доклад главноуправляющего духовными делами иностранных исповеданий князя А.Н. Голицына о целесообразности открытия в столице империи Библейского Общества. Доклад был составлен после встреч князя с эмиссаром Британского Библейского Общества пастором Патерсоном, прошедших в Санкт-Петербурге в 1812 г. Основные задачи Общества, сформулированные в докладе, впоследствии вошли в действовавшие “Правила Общества”. Они предполагали: “...способствование к приведению в России в большее употребление Библий <...> без всяких на оное примечаний и пояснений; <...> обитателям Российского государства доставлять Библии <...> на разных языках, за самые умеренные цены, а бедным без всякой платы; <...> снабжать всякое христианское вероисповедание Библиями тех самых изданий, которые почитаются исправнейшими; доводить Библию до рук азиатских в России народов из магометан и язычников состоящих, каждому равномерно на его языке...”. Декларировалась принципиальная внеконфессиональность Общества, его открытость для представителей всех вероисповеданий; членство в Обществе не ограничивалось условием определенной сословной принадлежности (для дееспособных классов). На первом собрании Санкт-Петербургского Библейского Общества 11 января 1813 г. присутствовали официальные лица всех основных христианских Церквей в России. Православная Церковь была представлена первенствующим членом Св. Синода митр. Новгородским и Санкт-Петербургским Амвросием (Подобедовым) и архиеп. Минским и Литовским Серафимом (Глаголевским), Римско-Католическая Церковь в России — митр. С. Сестренцевич-Богушем, протестантские общины — пастором Англиканской Церкви Питтом, пастором Сарептского Евангелического братства Шейерлем, пастором из Голландии Янсеном и др. Президентом Общества был избран кн. А.Н. Голицын, остававшийся на этом посту практически до закрытия Общества. Членство Александра I изначально определило престижность Библейского Общества, поставило его в самую сердцевину политической жизни России, проводимых Александром реформ. Постепенно в состав Комитета Общества, его управляющего органа, вошли представители православного духовенства. Так, уже в 1814 г. вице-президентами Общества избираются ведущие православные иерархи, одним из его директоров (с 1818 г. – вице-президентом) стал архим. Филарет (Дроздов), тогда ректор Санкт-Петербургской Духовной Академии (СПбДА), будущий знаменитый Московский святитель, которому принадлежит особая роль в судьбах русского перевода Библии. 4 сентября 1814 г. Санкт-Петербургское Библейское Общество по Высочайшему указу получает название Российского Библейского Общества, а с 1815 г. начинается открытие его отделений в провинциях империи. Активность Общества впечатляет: для проживающих в России иностранцев закупались за границей Библии на немецком, польском, французском и других языках, вскоре было налажено их издание в России; была организована работа по переводу Библии на языки коренных народов Российской империи. Библию (обычно начиная с Нового Завета) переводили на калмыцкий, бурятский, чувашский, марийский, удмуртский, татарский... За все время издательской деятельности Общества тиражи Священного Писания составили свыше 876 тыс. экземпляров на 29 языках, из них на 12 языках Библия появилась впервые. Практически сразу после своего образования Общество приняло участие и в распространении славянской Библии. Закупались издания, оставшиеся у Св. Синода от предыдущих тиражей, с целью последующей распродажи за минимальную плату или бесплатной раздачи бедным. В 1814 г. было принято решение о печатании Обществом славянской Библии. За 10 лет Общество осуществило 15 изданий полной славянской Библии общим тиражом 118 тыс. экземпляров, тираж отдельных изданий славянского Нового Завета составил 140 тыс. экземпляров. Все финансирование осуществлялось только за счет добровольных пожертвований. Фактически в ведении Общества сосредоточилась вся работа по изданию Библии в пределах Российской империи.
Деятельность Общества пробудила широкий интерес к Библии. С рядом существенных оговорок это можно назвать даже открытием Библии для России. Сами организационные принципы Общества определяли успешное достижение им своих целей. По внутренней структуре оно выгодно отличалось от традиционно косных институтов империи, став для России тем действенным и свободным “общественным” объединением, которое могло решать задачи, непосильные для сложившихся государственных служб. Очевидный успех не в последнюю очередь определялся значительными финансовыми средствами, поступавшими в Общество как добровольные пожертвования его влиятельных и богатых членов. Так осуществилась возможность совместной деятельности различных христианских конфессий, лиц из разных социальных слоев, прежде всего из высшей аристократии и духовенства; к сугубо церковному, казалось бы, делу перевода, издания и распространения Священного Писания приобщились миряне.

После активного и успешного начала деятельности Библейского Общества не мог не встать вопрос о русском переводе Священного Писания. Действительно, складывалась парадоксальная ситуация: при очевидной недоступности Писания для большинства русского населения страны Российское Библейское Общество занималось прежде всего переводом, изданием и распространением Библий, предназначенных для иностранных подданных и национальных меньшинств. Уже в 1813 г. на ненормальность такого положения дел указывал архим. Филарет (Дроздов). Именно он поднял вопрос о том, чтобы Общество приняло на себя попечение об издании и распространении славянской Библии: “да не отнимется хлеб чадом”. Но ограничиться в библейском просвещении русского народа славянской Библией было уже невозможно — идея русского перевода “витала в воздухе”. Вопрос о необходимости такого перевода был поднят самим Императором. В конце 1815 г., после своего триумфального возвращения в Россию, Александр I был ознакомлен с обширной издательской деятельностью Общества. Тогда, “по собственному движению сердца”, он “изустно повелел президенту Российского Библейского Общества предложить Святейшему Синоду искреннее и точное желание Его Величества доставить и россиянам способ читать Слово Божие на природном своем российском языке, яко вразумительнейшем для них славянского наречия, на коем книги Свящ. Писания у нас издаются”. Нужно отметить, что сам Александр после своего “библейского обращения” регулярно читал Писание во французском переводе. 28 февраля 1816 г. кн. А.Н. Голицын, как обер-прокурор Св. Синода, докладывал на Синоде волю Государя Императора. В зачитанном им Указе, в частности, подчеркивалось: “Его Императорское Величество, как внутренним Божественным достоинством Свящ. Писания, так и самыми опытами убеждаясь в том, сколь полезно чтение оного людям всякого звания, для преуспеяния в благочестии и благонравии, на коих зиждется истинное благо людей и народов; и по сему обращая внимание на действия Российского Библейского Общества, с прискорбием усматривает, что многие из россиян, по свойству полученного ими воспитания быв удалены от знания древнего словенского наречия, н е б е з к р а й н е г о з а т р у д н е н и я могут употреблять издаваемые для них на сем единственно наречии священные книги, так что некоторые в сем случае прибегают к пособию и н о с т р а н н ы х п е р е в о д о в, а большая часть и с е г о и м е т ь н е м о ж е т <...> Его Императорское Величество находит <...> чтоб и для российского народа, под смотрением духовных лиц, сделано было переложение Нового Завета с древнего славянского на новое российское наречие, каковое преложение и может быть издано для желающих от Российского Библейского Общества вместе с древним славянским текстом, подобно как издано с дозволения Св. Синода послание к Римлянам4 на славянском и российском наречии совокупно”. В качестве прецедента в докладе был упомянут санкционированный Вселенским Константинопольским патриархом перевод Нового Завета на новогреческий язык. Текст Указа, вероятно, был написан ректором Санкт-Петербкргской Духовной Академии архим. Филаретом (Дроздовым). Св. Синод принял предложение Государя к исполнению, организация перевода была поручена Комиссии Духовных Училищ, издание осуществлялось Библейским Обществом. Так началась история русского перевода Библии.

Концепция перевода Нового Завета была представлена в определении Комиссии Духовных Училищ от 16 марта 1816 г. Считают, что ее также разработал архим. Филарет (Дроздов). Это были конкретные правила перевода, по сути – инструкция для переводчиков. Важно, что здесь оригинальный греческий текст Нового Завета прямо рассматривался как основа для русского перевода, в отличие от предложенного в докладе Голицына простого “переложения Нового Завета с древнего славянского на новое российское наречие”. Среди важнейших правил, определявших текстуальную основу нового перевода, необходимо выделить следующие: “...11) греческого текста, как первоначального, держаться в переводе преимущественно перед славянским; но слов, избыточествующих в славянском, не исключать из текста, а токмо отличать их знаками; 12) величие Свящ. Писания состоит в силе, а не в блеске слов; из сего следует, что не должно слишком привязываться к славянским словам и выражениям, ради мнимой их важности; 13) славянские слова употреблять необходимо, если не достает собственно русских; 14) славянские выражения употреблять, если они ближе русских подходят к греческим, не производя в речи темноты или нестройности; 15) славянские слова удерживать, если соответствующие им русские не принадлежат к чистому книжному языку”.

Переводческая работа была организована следующим порядком. Комиссия Духовных Училищ осуществляла общую координацию. Ответственным за исполнение проектов был назначен ректор Санкт-Петербургской Духовной Академии архим. Филарет (Дроздов). В структуре Библейского Общества был образован особый Переводной Комитет, который редактировал перевод Нового Завета. В состав Комитета вошли: митр. Новгородский и Санкт-Петербургский Михаил (Десницкий), архиеп. Тверской Серафим (Глаголевский), архим. Филарет (Дроздов), секретарь Библейского Общества В.М. Попов и один из директоров Общества, вице-президент Императорской Академии Художеств А.Ф. Лабзин. Комитет был действительно рабочим — здесь переводы проверялись, обсуждались и редактировались. При этом имена переводчиков обычно не назывались, а конечный вариант перевода рассматривался участниками издания как результат коллективной деятельности Переводного Комитета. “Обезличенность”, обусловленная подобной организацией дела, создает значительные трудности в восстановлении хода работы и установлении имен переводчиков. Изданные отчеты Библейского Общества, к сожалению, не предоставляют по этому вопросу исчерпывающих материалов, что заставляет обращаться к воспоминаниям современников, зачастую довольствоваться предположениями. В первую группу переводчиков, сформированную архим. Филаретом, вошли: бакалавр Академии по классу еврейского языка свящ. Г.П. Павский, переводивший Евангелие от Матфея; инспектор Санкт-Петербургской Духовной Семинарии архим. Поликарп (Гойтанников), переводивший Евангелие от Марка; бакалавр Академии по классу церковной словесности архим. Моисей (Богданов-Платонов), переводивший Евангелие от Луки. Все это были выпускники первого академического набора со степенью магистра, ученики архим. Филарета. Сам архим. Филарет переводил Евангелие от Иоанна. Имена переводчиков остальных книг Нового Завета достоверно не известны. Впоследствии среди переводчиков митр. Филарет (Дроздов) называл инспектора Академии архим. Григория (Постникова) и бакалавра Академии архим. Кирилла (Богословского-Платонова); это тоже были его ученики по 1-му курсу Академии.
Сперва, в 1819 г., было издано Четвероевангелие; в полном составе Новый Завет вышел в 1821 г. В промежутке осуществлялись издания Нового Завета в неполном составе и в различных комбинациях. Текст располагался в двух параллельных колонках: слева — славянский, справа — русский. В 1823 г., после утверждения Государем доклада пастора Патерсона Комитету Библейского Общества о целесообразности по причинам финансовой экономии и удобства в пользовании издавать русский перевод отдельно, последовала первая публикация Нового Завета без славянского текста.

Издания Нового Завета включали два предисловия. Во-первых, “Возглашение к христолюбивым читателям”, предпосланное Четвероевангелию 1819 г. и повторяемое затем во всех изданиях полного Нового Завета; оно было подписано Михаилом (Десницким), митр. Новгородским и Санкт-Петербургским, Серафимом (Глаголевским), митр. Московским и Коломенским, и Филаретом (Дроздовым), архиеп. Тверским и Кашинским. Во-вторых, отдельное прибавление “К христолюбивым читателям. По случаю издания всего Нового Завета на одном Руском наречии”; оно было предпослано изданию Нового Завета 1823 г. и подписано Серафимом (Глаголевским), митр. Новгородским и Санкт-Петербургским, Филаретом (Дроздовым), архиеп. Московским и Коломенским, и Ионой (Павинским), архиеп. Тверским и Кашинским. Оба предисловия были составлены свят. Филаретом. В первом аргументировалось само начинание русского перевода как отвечающее древней христианской практике. Указывалось, что перевод Писания освящает тот язык, на который он делается, что и произошло со славянским. Необходимость русского перевода обосновывалась “таким удалением” обиходного языка от славянского, что славянский сделался “мало понятным”. Отмечалось, что требуется “от времени до времени возобновлять перевод, сообразно с состоянием сего языка в его народном употреблении”. Предисловие включало текст Указа Императора от 23 февраля 1816 г., Высочайше санкционировавшего русский перевод. Более краткое второе предисловие по сути дополняло первое. Оно, в частности, отвечало на вопросы о расхождении версий славянского и русского переводов, подчеркивая, что издатели “с возможной точностью держались подлинника греческого по древнейшим и вернейшим его спискам, из которых святые Отцы выписывали Евангельские и Апостольские слова в свои сочинения”.

Состав участников перевода и Переводного Комитета и их церковный статус довольно быстро менялись. Архим. Филарет в 1817 г. был посвящен в епископский сан с назначением викарным архиереем Санкт-Петербургской епархии с титулом Ревельского, в 1819 г. назначен на Тверскую кафедру с возведением в звание архиепископа, в 1820 — на Ярославскую, в 1821 г. переведен в Москву. Будучи епископом, свят. Филарет по-прежнему принимал участие и в организации перевода, и в его редактировании в Переводном Комитете. Однако занятость свят. Филарета епархиальными делами способствовала тому, что основная роль в осуществлении переводческих программ перешла к прот. Г.П. Павскому. Павский, один из директоров Библейского Общества, был включен в Переводной Комитет, став ведущим редактором всех осуществляемых переводов.

В 1820 г. “рабочим порядком” было принято решение о начале перевода Ветхого Завета. В отличие от проекта по переводу Нового Завета, не последовало никаких официальных постановлений, выражающих концепцию перевода. Таким образом, сохраняло силу определение Комиссии Духовных Училищ от 1816 г. В нем, однако, не решался принципиальный для Ветхого Завета вопрос о выборе текстуальной основы перевода – здесь ситуации с Ветхим и Новым Заветами существенно разнились. Тем не менее по характеру осуществляемых переводов и их редактированию в Переводном Комитете можно говорить о наличии общей концепции. И хотя среди высказываний официальных лиц, касавшихся перевода Ветхого Завета, проскальзывало, уже ставшее нарицательным, “переложение со славянского на русское наречие”, все переводы делались с еврейского масоретского текста. При редакторской правке в Переводном Комитете русский перевод дополнялся версиями греческого перевода Семидесяти, варианты которого помещались в окончательном тексте в квадратных скобках. Отдельные места, тем не менее, могли переводиться прямо с греческого, как это было сделано с рядом стихов Псалтири. Решение издателей положить в основу русского перевода Ветхого Завета масоретский текст нужно признать смелым и радикальным выбором, изначально декларировавшим независимость русского перевода. Таким образом удалось отстраниться от так и оставшихся неразрешенными Елизаветинским изданием проблем с текстом Семидесяти. Значительность объема Ветхого Завета по сути исключала саму возможность издать параллельный славяно-русский текст, хотя, кажется, вопрос о таком издании пытался ставить митр. Серафим.

Комиссия Духовных Училищ постановила распределить перевод Ветхого Завета между тремя духовными академиями. Так окончилась “монополия” санкт-петербургских духовных школ на перевод. Перевод должен был осуществляться в соответствии с порядком следования книг в Библии. Санкт-Петербургской Академии было предложено переводить книгу Бытия, Московской Духовной Академии — книгу Исхода, Киевской Духовной Академии — книгу Левит.
Порядок этот был, однако, нарушен изданием в 1822 г. Псалтири. Приоритет, отданный Псалтири, объясняется ее исключительной значимостью в христианской литургической традиции, авторитетом этой ветхозаветной книги как наиболее известной и читаемой в народе. Из книг славянского Ветхого Завета только Псалтирь печатали отдельными тиражами, и в этом отношении издание русской Псалтири соответствовало прежней практике. Перевод был выполнен прот. Г.П. Павским. Возможно у него уже имелись готовые наработки по переводу. Переводами Ветхого Завета он занимался в Духовной Академии в рамках занятий по классу еврейского языка. Его академическая магистерская работа была посвящена Псалтири. Псалтирь стала “пробным камнем” перевода Ветхого Завета. Публикация предварялась обращением “К христолюбивым читателям”, которое было составлено свят. Филаретом и подписано тремя архиереями: Серафимом (Глаголевским), митр. Новгородским и Санкт-Петербургским, Филаретом (Дроздовым), архиеп. Московским, и Симеоном (Смирновым), архиеп. Ярославским, — членами Св. Синода и Переводного Комитета. В предисловии в осторожной и взвешенной форме оговаривались особенности еврейского и греческого текстов Псалтири, мотивировалось предпочтение, отданное еврейскому тексту: “Не трудно всякому рассудить, справедливо ли поступлено, что в составлении перевода обращено было внимание на подлинник. В тех местах, где в еврейском подлиннике встречались слова, более или менее отличные своим значением от слов греческого перевода, и где слова еврейские в сравнении с греческими представляли более ясности и более взаимного согласия в целом составе речи, переводчики, без сомнения, обязаны были с особенною точностию держаться слов еврейских”. Предисловие повторялось во всех тиражах Псалтири. Публиковался только русский текст, поскольку параллельное издание в данном случае продемонстрировало бы разительные отличия славянского и русского переводов. Публикация имела очевидный успех. За два года (1822—1824) было осуществлено 13 изданий Псалтири в Санкт-Петербурге, тиражом более 115 000 экз., и два издания в Москве по 5 тыс. экз. Псалтирь стала в рамках проекта Библейского Общества первой переведенной книгой Ветхого Завета и единственной поступившей в продажу.

После издания Псалтири перевод книг Ветхого Завета шел установленным порядком, и сперва было переведено Пятикнижие. Как ни странно, меньше всего конкретных сведений осталось о ходе переводческой работы в Санкт-Петербургской Духовной Академии. Хотя еще в 1819 г. перевод книги Бытия на русский язык был выполнен и издан Филаретом (Дроздовым) в его “Записках на книгу Бытия” (святителю, таким образом, принадлежит пальма первенства в опубликовании русского перевода ветхозаветной книги), в Санкт-Петербургской Академии был сделан ее новый перевод. Чистович, в рецензии на труд Корсунского, пишет, что “дело перевода вел ректор Академии, преосвященный Григорий [Григорий (Постников)], со своими академическими сотрудниками, главным образом, с Г.П. Павским. <…> Филарет не усиливал своего личного влияния на ход этого дела, как можно судить по тому, что, несмотря на сделанный уже им и изданный перевод книги Бытия, Библейское Общество делало новый перевод этой книги для своего издания”. Скорее всего, перевод целиком принадлежал прот. Г.П. Павскому, как ведущему гебраисту и лицу, непосредственно осуществлявшему редакцию всех переводов.
О переводческой деятельности в Московской Духовной Академии подробно рассказано в работе Корсунского. Книгу Исхода перевел выпускник 1-го курса Санкт-Петербургской Академии проф. Московской Академии по классу еврейского языка А. Тяжелов. Перевод был отослан в Переводной Комитет в 1821 г.
Книгу Левит начали переводить в Киевской Академии. Чистович называет в числе киевских переводчиков бакалавра еврейского языка А. Максимовича, бакалавра математики и физики С. Колерова и бакалавра словесности П. Соколова. В работе, посвященной истории Киевской Академии, также указывается бакалавр математики и физики С. Гуляев. Все они — выпускники Санкт-Петербургской Академии, ученики свят. Филарета и прот. Г. Павского. Известно, что переводившие книгу Левит Максимович, Колеров и Соколов летом 1821 г. были переведены из Киева в семинарии: Максимович — в Черниговскую, Колеров — в Тверскую, Соколов — в Ярославскую. Весьма вероятно, что на этом их деятельность по переводу книги Левит прекратилась. Перевод не был готов и к 1823 г. Учитывая ведущую роль прот. Г.П. Павского в переводах ветхозаветной части Библии, можно предположить, что он и довершил неоконченную работу, если не сделал ее целиком.
“Предложением” от 11 мая 1823 г. Комиссия Духовных Училищ предписала продолжить перевод книг Ветхого Завета, закрепив их между академиями в следующем порядке: книги Чисел, Иова, Притчей Соломона, Екклесиаста и Песни Песней предлагались Санкт-Петербургской Академии; Второзакония, 1 и 2 Царств, 1 и 2 Паралипоменон и Неемии — Московской; Иисуса Навина, 3 и 4 Царств, 1 и 2 Ездры и Товита — Киевской.

Сведения о петербургском переводчике книги Чисел отсутствуют; всего вероятнее, это был прот. Г.П. Павский.

Порученный Московской Академии перевод Второзакония был завершен в том же 1823 г. Над ним трудились бакалавры: еврейского языка М.Л. Ловцев, греческого — П.М. Терновский. Перевод 1 и 2 Царств, 1 и 2 Паралипоменон Академия поручила семинариям: Вифанской — 1 Царств, Московской — 2 Царств, Владимирской — 1 Паралипоменон, а Калужской и Костромской — 2 Паралипоменон. Переводы 1 и 2 Царств, 1 и 2 Паралипоменон были выполнены и представлены в течение 1824 г., самый последний из них — в сентябре. Вероятно, все они поступили в Переводной Комитет.

Нет достоверных сведений о переводах, выполненных Киевской Академией. О том, где и кем переводились книги Судей и Руфь, также не осталось никаких свидетельств. Скорее всего, как не вошедшие в определенный Комиссией Духовных Училищ в 1823 г. список книг для академий Московской и Киевской, они были переведены в Петербурге.

Первоначальный план отдельного издания Пятикнижия был изменен: в том включили также книги Иисуса Навина, Судей и Руфь. Определялось это решением издать полный текст Библии в пяти томах, по примеру некоторых изданий славянской Библии. Три книги были добавлены к уже сделанному изданию. Но готовый к распространению десятитысячный тираж света так и не увидел. В конце 1825 г. его экземпляры были сожжены на кирпичном заводе Александро-Невской лавры. Этим завершилась работа Российского Библейского Общества по переводу и изданию русской Библии. Переводы остальных книг Ветхого Завета, которые успели сделать в рамках проекта, в печать уже не пошли.

Еще 15 мая 1824 г. неизменный энтузиаст библейского дела кн. А.Н. Голицын был вынужден оставить пост президента Библейского Общества. Место Голицына занял митр. Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим. Все действия митрополита с этого времени были направлены на развал библейского движения и свертывание проекта русского перевода Библии. Номинально Российское Библейское Общество просуществовало до 12 апреля 1826 г., когда оно было закрыто: на соответствующее совместное представление его президента и Киевского митр. Евгения (Болховитинова) был наложен Высочайший рескрипт нового императора Николая Павловича. Свернутыми оказались все переводческие программы.

Что же произошло со столь блестяще начавшимся библейским движением? Как справедливо заметил Пинкертон, “источником всех этих христианских и человеколюбивых трудов [Библейского Общества]был, без сомнения, император; потому что в такой стране как Россия, ничто в подобном роде не могло совершаться без одобрения власти”. Однако такое положение предполагало возможность диаметрально противоположного развития ситуации. И как только некоторые аспекты небиблейской деятельности ряда ведущих членов Общества вызвали недовольство Александра I, это обернулось для всего Общества потерей престижа, воспринятой как сигнал к массовому оставлению его рядов. Пыпин отмечает: “Как скоро власть стала относиться к Обществу иначе, в ту же минуту упал и весь авторитет, какой был этим путем приобретен, и само Общество стало как бы вне закона. Тогда произошло то странное и прискорбно-соблазнительное явление, что те же самые вещи, которые в течение многих лет публично называемы были действием Божественной Десницы, знаком особой милости Провидения, благословением для всего русского народа, — стали вдруг называться крайним вредом и подкапыванием Церкви и Государства”.
На первых порах переводы Библейского Общества были встречены с практически всеобщим энтузиазмом, успех был безоговорочный. Известны самые благожелательные отклики многих правящих архиереев Православной Церкви. Подборка этих откликов повторяется в основных исследованиях. Так, еп. Псковский Евгений (Болховитинов) писал в связи с изданием Четвероевангелия: “Польза от сего издания — не только простолюдинам, но и самому духовенству, наставляющему их, очевидна и несомнительна. Давнее уже и нетерпеливое всех ожидание онаго ручается в успехе еще большего распространения Слова Божия в сердцах верующих”. Глубинную суть как самого Священного Писания, так и его нового перевода, передает проникновенное высказывание архиеп. Минского Анатолия (Максимовича): “Сколь не сближен славянский язык с российским в церковных книгах наших, но многое для многих оставалось непонятным даже и в Евангелии по непривычке к славянским изречениям: и от того святая истина не могла действовать на сердца читателей в полной своей силе. Ныне и сие препятствие разрушено. Да кажется язык живой и приличнее Слову Жизни. Слыша сие слово на языке нашем, тем паче можем убедиться, что Бог говорит к нам. Да будет сей новый плод трудов Библейского Общества знамением новой благодати и силы Божией во спасение Россов”. От начального периода переводческой работы не сохранилось ни одного отзыва со стороны духовенства, который свидетельствовал бы о неприятии перевода как такового.

Едва ли не единственным сомнением в целесообразности русского перевода, дошедшим от начального этапа его осуществления, остается частное впечатление гр. М.М. Сперанского, высказанное им в письме к дочери. Сперанский пишет: “...сегодня, во время обыкновенного моего утреннего чтения, вместо греческого моего Завета, мне вздумалось читать Евангелие в новом русском переводе. Какая разность, какая слабость в сравнении с славенским! Может быть, и тут действует привычка, но мне кажется все не так, и не на своем месте, и хотя внутренне я убежден, что это все одно и то же; но нет ни той силы, ни того услаждения. Вообще я никогда не смел бы одобрить сего уновления; знаю, что оно сделано с наилучшими намерениями; может быть, для тех, кои не привыкли к славенскому языку, это услуга. Но для чего бы, кажется, не оставить их привыкнуть? Это стоит труда. Никогда русский простонародный язык не сравнится с славенским ни точностию, ни выразительностию форм, совершенно греческих. <...> Читай, продолжай читать Евангелие и весь вообще Новый Завет на славенском, а не на русском языке. <...> Язык славенский в последнее время много потерпел от того, что вздумал защищать его человек добрый, но писатель весьма посредственный [Шишков]. Для чего Карамзин, Уваров, Жуковский не принялись за сие дело?..” Возражение Сперанского можно охарактеризовать как “эстетическое” неприятие нового облика привычного текста. Теми, кто был воспитан на славянской Библии и у кого она была “настольной книгой” (определить этот круг и его социальный состав весьма непросто, но скорее всего это был во всех отношениях “узкий круг”), русский перевод ощущался как утрата привычного славянского текста. (Сегодня, с появлением новых русских переводов, она повторяется при их вольном или невольном сравнении с Синодальным.)

Впрочем, упоминание в письме имен выдающихся мастеров русской словесности позволяет предположить, что Сперанский готов примириться с самим фактом русского перевода, но ставит требование к качеству его языка, остро ощущая нужду перевода в руке искусного литератора. (В 1916 г., в связи со столетним юбилеем русского перевода, известный отечественный славист и библеист И.Е. Евсеев, отмечая, уже через 40 лет после опубликования Синодальной Библии, необходимость нового русского перевода и высказывая требования к его качеству, писал: “Для надлежащего достоинства русского национального перевода Библии нужны творцы, художники слова, а не только усердные служители”.)

Однако с началом “новых настроений” не замедлила последовать не менее единодушная обратная реакция. Диаметрально поменяли свой взгляд на перевод многие церковные иерархи. Следует отметить разительную смену позиции митр. Серафимом, чья подпись стоит под предисловиями ко всем изданиям русского перевода. Его ближайшим соратником по исполнению планов закрытия Библейского Общества и прекращения русского перевода стал Киевский митр. Евгений (Болховитинов), чей благожелательный отзыв о переводе от 1819 г. приведен выше.
Противники перевода стали связывать с ним целый ряд негативных явлений в религиозной и общественной жизни. В вину переводу вменяли появление новых сект. Широкий резонанс имел случай помешательства двух кадетов в одном военном училище, который военное ведомство представило как результат чтения Нового Завета в русском переводе. (Проведенное расследование, однако, определенно установило, что к Новому Завету кадеты даже не прикасались, а причины их умственного заболевания носили бытовой и служебный характер.)

Главным идеологом кампании против русского перевода Библии был, безусловно, адмирал А.С. Шишков. Еще до появления в Санкт-Петербурге эмиссаров Британского Библейского Общества, тем более до каких-либо разговоров о русском переводе Библии, в 1810 г., адмирал Шишков на годичном собрании Российской Академии Наук выступил с торжественной речью, изложив свои представления о едином славяно-русском языке и его уникальности в качестве языка Священного Писания. Второе издание этой речи в 1825 г., в самый разгар противостояния с Библейским Обществом и борьбы с русским переводом, нужно рассматривать как программное заявление нового министра Народного Просвещения относительно перевода Библии. Более рельефно теоретические взгляды Шишкова представлены в его Записках этого периода. Прежде всего, Шишков не признавал существование русского языка как самостоятельного и отдельного от славянского: “Язык у нас Славенский и Русский один и тот же. Он различается только (больше, нежели всякий другой язык) на высокий и простой. Высоким написаны Священные книги, простым мы говорим между собой и пишем светские сочинения, комедии, романы и проч. Но сие различие так велико, что слова имеющие одно и то же значение, приличны в одном и неприличны в другом случае”. Действительно, для Руси славянский как литературный язык изначально сформировался именно на Священном Писании. Эта данность послужила для Шишкова основанием постулировать неразрывную, органическую связь между славянским языком и Библией. Перевод Писания непременно должен, согласно Шишкову, привести к переходу церковного богослужения на русский язык, о чем нельзя и “подумать без ужаса”: “Подобная мысль [славянский язык перестал быть понятным]поведет нас к заключениям, что и всю церковную службу должно переложить на простонародный язык”.

Такая позиция решительно отрицала саму возможность перевода и, в конечном итоге, вела к той же тупиковой ситуации, в которой оказалась некогда Католическая Церковь из-за запрета использовать какой-либо библейский текст помимо Вульгаты и читать Писание мирянам. В пафосе своего неприятия русского перевода и в борьбе за чистоту веры Шишков, по существу, договаривался до идеи прямого запрета на чтение Слова Божьего: “Чтение Священных Книг состоит в том, чтобы истребить Правоверие, возмутить отечество и произвесть в нем междоусобия и бунты <...> Переводы Священных Писаний на простое наречие и распространение их в неимоверном количестве экземпляров есть также одно из средств, придуманное в Библейских Обществах к поколебанию Веры”; “В напечатании столько Библий, чтобы каждый в Государстве человек мог ее иметь (так сказано в Отчетах). Что ж из этого последует? Употребится страшный капитал на то, чтоб Евангелие, выносимое с такой торжественностью, потеряло важность свою, было измарано, изодрано, валялось под лавками, служило оберткою каких-нибудь домашних вещей и не действовало более ни над умами, ни над сердцами человеческими”. Так отвергался основной тезис Библейских Обществ, согласно которому Слово Божие для каждого верующего должно быть доступно на понятном, родном языке. Абсурдность позиции Шишкова заключалась в том, что язык становился священнее Священного Писания.

Роль Шишкова в истории русского перевода Библии не ограничилась теоретическими возражениями. Благодаря его настойчивости перевод был свернут организационно. По всей видимости, по его же инициативе было осуществлено и позорное сожжение тиража первого тома русской Библии. За это говорит весь характер его участия в истории с переводом. И хотя о подробностях данного прискорбного события не сохранилось прямых документальных свидетельств, имя адм. Шишкова вполне отчетливо слышится за словами свят. Филарета по этому поводу: “...дело произведено не по зрелому рассмотрению духовного начальства, а по случайному возбуждению кого-нибудь из тех, на которых владыка Киевский указывал в 1825 году [Филарет (Амфитеатров), тогда еще епископ Калужский], как на людей, не призванных ни Богом, ни начальством”.

К языковедческим изысканиям президента Академии Наук уже современники относились как к достойным насмешки дилетантским увлечениям. Энергичные, несмотря на почтенный возраст, действия Шишкова по закрытию Библейского Общества и пресечению русского перевода снискали ему в общественных кругах, в том числе и церковных, разве что славу “самодура”. Однако, когда с назначением на пост министра Народного Просвещения у адмирала появились возможности к широкому утверждению своих теорий в общественном сознании, главному идеологу “партии сторонников обратного хода” (выражение свят. Московского Филарета) удалось возвести свои взгляды на славянскую Библию и русский перевод в ранг государственной религиозной политики, что определило тридцатилетний запрет на всякую переводческую деятельность в этой области. Так сочетание частных амбиций, страха, консерватизма и некоторых “научных” воззрений привело к официальному неприятию русского перевода Священного Писания в последние годы царствования Александра I и на всем протяжении правления Николая I.

Б.А.Тихомиров